• eng
  • Войти
    • Профиль
    • Выход

Новости

все новостиИнтервью

Вячеслав Войнов: «Пропустил год в хоккее. С меня довольно!»

Звезда СКАВячеслав Войнов
Журнал «Звезда СКА», фото: ska.ru

Официальный сайт СКА публикует полную версию интервью с Вячеславом Войновым из декабрьского номера журнала «Звезда СКА»:

— Начнем с вашего детства в Челябинске. Говорят, отец многое сделал, чтобы вы стали профессиональным хоккеистом. Расскажите о нем...

— Отец сам хотел играть в хоккей, но у него не было такой возможности. Свое желание он намеревался воплотить во мне. Тем более я сам симпатизировал хоккею. Папа возил меня на лед, учил кататься по книжкам, потому что сам кататься в принципе не умел.

— Во сколько лет вы пришли в хоккей?

— В шесть с половиной. Все ребята уже умели кататься, а я только начинал.

— Тяжело было догонять остальных?

— У меня было столько желания, что я этого и не заметил. Очень быстро все наверстал.

Вячеслав Войнов: «Пропустил год в хоккее. С меня довольно!»

— Ваш детский тренер рассказывал, как многие ребята сбегали с тренировок, а вы — наоборот: могли прогулять школу, лишь бы прийти на занятие...

— Когда был маленьким — меня всегда водил отец. В более зрелом возрасте действительно мог пропустить какие-нибудь ненужные предметы, уйти из школы, чтобы покататься лишний раз.

— Хоккей и учеба накладывались по времени или речь идет о дополнительных тренировках?

— У нас было так: с 8:00 до 13:00–14:00 — школа, потом лед. В какой-то момент все поменялось: с утра — хоккей, затем до самого вечера уроки. Заниматься дополнительно при таком расписании не получалось. Вот и приходилось пропускать учебу.

— По сути, пришлось выбирать?

— Меня к этому никто не подталкивал. Родители виду не показывали, а тренеры, с одной стороны, вроде и давали понять, что не очень довольны пропусками школы, но, с другой стороны, наверное, даже были этому рады.

— Ваш детский тренер Станислав Шадрин — что он вам дал?

— Десять лет школы мы прошли именно с ним. Он научил всем азам: от катания до выбора позиции. Отец меня немного подталкивал, тренер Шадрин закреплял и углублял, а я впитывал.

— Отношения с тренером поддерживаете до сих пор?

— Да.

— Когда привезли в Челябинск Кубок Стэнли, Шадрина пригласили?

— В первый раз мне дали не слишком много времени, чтобы показать Кубок Стэнли в Челябинске. Получилось так, что его увидели только родственники и близкие люди. Шадрин был одним из них.

— А школьные учителя на этой встрече были?

— Да. Людмила Николаевна Рыбалкина — она для меня в школе была, как Шадрин в хоккее. Папа Стас и мама Люда.

— В жизни часто так бывает: детский тренер очень строг к своим ученикам, зато потом, уже после выпуска, от него можно неожиданно услышать очень приятные слова...

— На протяжении 10 лет никто и не думал, что от Шадрина можно услышать комплимент. В основном строгость и даже грубость. Но сейчас каждый год в одну из суббот июня мы обязательно собираемся всей нашей детской командой в одном и том же месте вместе с Шадриным. Сейчас какие-то моменты вспоминаем с улыбкой, смеемся. А наш тренер теперь видится нам таким, какой он есть на самом деле.

— Геннадий Цыгуров тоже сыграл в вашей карьере большую роль. Он взял вас в «Трактор» в 16 лет. Насколько тяжело было конкурировать со здоровыми взрослыми мужиками?

— Геннадий Федорович заметил меня еще лет в пятнадцать. Стал подтягивать в фарм-клуб и в первую команду. В 16 лет я уже играл в составе. Он дал мне шанс, и я им воспользовался. Огромное ему спасибо!

— Цыгуров всегда легко отпускал вас в юношеские и молодежные сборные и при этом, говорят, считал, что в таком возрасте полезнее играть со сверстниками, чем с мужиками...

— Как оказалось, он прав. В «Тракторе» время на льду когда доставалось, когда нет. Зато меня отправляли в юниорские команды на турниры по возрасту. Там было очень важно почувствовать и проявить лидерские качества. В 16 лет во взрослой команде их вряд ли можно было кому-то показать.

— Чем вам запомнился Андрей Назаров, чей тренерский дебют пришелся именно на ваш «Трактор»?

— Только молодой Андрей Назаров мне и запомнился, другим его не знаю, потому что нигде больше с ним не работал. Тогда Андрей Викторович был очень эмоциональным, порой чересчур несправедливым. Но для меня так намного лучше. Когда пихают, толкают, заставляют что-то делать, а не говорят: «Молодец!», «Все хорошо!», «Ты в порядке!». Андрей Викторович тоже сыграл свою роль в моей жизни.

— Назаров рассказал нам такую историю. Однажды в «Тракторе» он дал вам и Евгению Дадонову невыполнимое задание, но вы в лепешку расшиблись, но сделали его, чтобы получить пару выходных в награду. Помните тот случай?

— Если мы говорим об одном и том же, то история выглядела так. Мы с Женей поехали на юниорский чемпионат мира. Выиграли его. На дворе конец мая, а уже 15 июня — первый сбор с «Трактором». Приходим к Назарову, а Андрей Викторович и говорит: если пробежите кросс за определенное время — дам вам еще неделю отдыха. Насколько я помню, то ли с первого раза, то ли после пересдачи, но мы норматив Назарова выполнили.

— Может быть, Андрей Назаров вас просто испытывал, а эту неделю отдыха дал бы вам в любом случае?

— Кто-кто, а Андрей Викторович как раз мог ее и не дать.

— Вам в Челябинске не говорили, что именно Вячеслав Войнов первым привез в родной город Кубок Стэнли?

— Не припомню такого. Но у нас, бывает, любят, когда у кого-то плохо, и не очень любят, когда хорошо.

— Много потребовалось усилий, чтобы привезти трофей домой?

— Когда мы его выиграли, мне сказали: можешь привезти кубок в любую точку мира, назови только время и адрес, остальное — не твоя забота, его доставят. Назначили день, когда я просто приехал в челябинский аэропорт, кубок выгрузили из самолета и отдали мне. Предполагалось, что на 24 часа, но по факту времени оказалось намного меньше.

— Охрану трофея в таких случаях обеспечивает НХЛ?

— Ее как таковой нет. Просто есть два-три человека, которые лет двадцать занимаются такими вещами. А охрану они самостоятельно могут заказать на месте.

— Эти люди не рассказывали вам, в каких экзотических местах доводилось побывать?

— Спрашивал их об этом, но рассказов о том, что бы их удивило или расстроило, не последовало. Думаю, за двадцать с лишним лет они побывали везде.

— После победы в Кубке Гагарина игроки СКА рассказывали, что раздали столько автографов, что рука отваливалась. Как это было у вас в НХЛ после победы в Кубке Стэнли?

— Там к этому игроки привычны. Ведь раз в два-три месяца устраивается автограф-сессия, по ходу которой люди идут в течение трех-четырех часов. Пишешь-пишешь, пальцы действительно устают. А после победы в Кубке Стэнли на такие мероприятия отводят по 30–45 минут. Так что после победы проблем для меня не было.

— Вы уехали в Америку лет в семнадцать. Тяжело было решиться?

— В то время в «Тракторе» я получал не столько игрового времени, сколько хотелось. Хотя у Шадрина играл по максимуму. Причем чем больше находился на льду, тем лучший хоккей показывал. В такой ситуации понял, что вряд ли смогу раскрыть свой потенциал в Челябинске. Ближе к 18 годам мы достигли договоренности, что если «Лос-Анджелес» драфтует меня в высоком раунде, то я уезжаю. Как все решилось окончательно — не помню. Возможно, тогда всего и не осознавал: что уезжаю далеко, что в Америке люди разговаривают на другом языке. Я просто знал, что хочу расти, а НХЛ — лучшая на тот момент лига в мире.

— В Америке многих молодых приезжих ребят для скорейшей адаптации селили в местные семьи. С вами было так же?

— Нет. Я в 14–15 лет начал почти самостоятельную жизнь. Жил отдельно. Поэтому поехать в чью-то семью — это было бы для меня непонятно. В первый год мы пополам снимали квартиру с хоккеистом из Словакии. Разговаривали на смеси русского и словацкого.

— Ожидали, что вам так много времени придется провести в фарм-клубе?

— Три с половиной года! Меня как-то спросили в интервью: «Сколько времени ты готов быть в фарм-клубе, чтобы потом заиграть в НХЛ?» Я ответил: «Два года». В итоге на это понадобился почти в два раза больший срок. Во время первого сезона у меня была операция, и я не прошел тренировочный лагерь. Через год ситуация повторилась. И только в ходе третьего сезона был готов на все сто процентов, но шанса мне не дали.

— Зато потом сразу стали одним из лучших в «Лос-Анджелесе»...

— В первый год мы поделили звание лучшего защитника в команде, во второй — я стал лучшим. Когда мы разговаривали с Ломбарди, генеральным менеджером клуба, он сказал: «Так долго держать тебя в фарм-клубе было ошибкой». Равно как и то, что меня хотели выбрать на драфте под 13-м номером, однако в последний момент предпочли другого игрока. В итоге я был задрафтован под 32-м номером. Ломбарди сказал: «Это было неправильно, но ты очень много вытерпел и заслужил место в составе».

— Вы ведь могли и обмен из фарм-клуба попросить...

— Бывало, наступали истерики. Хотелось на все плюнуть и уехать. Но я находил силы терпеть, поскольку понимал, зачем и почему здесь нахожусь. Думал, что надо хотя бы один матч в НХЛ сыграть, иначе зачем это все было? Неужели столько времени потрачено зря? А когда сыграю — там пойму, что к чему. Если даже окажется, что не могу здесь выступать и не в силах чего-то снова ждать, тогда после одной игры уехать было бы легче. Бросить же все спустя два года, так ни разу и не ступив на лед в НХЛ, — такого я позволить себе не мог.

— Проявили спортивное упорство, получается?

— Можно сказать и так.

— Когда наступил тот самый день и вас вызвали на игру «Лос-Анджелеса», не было риска элементарно перегореть — ведь вы так долго ждали своего часа, а тут все зависит от одного матча?

— В этой ситуации до самого последнего момента старался думать о чем-то совершенно постороннем. Мой напарник Уилли Митчелл даже смеялся по этому поводу: мол, ты так спокоен, будто уже сто игр в НХЛ провел. Рассказывал, когда был его первый матч — приехали родители, все друзья телевизор включили, а его буквально трясло. У меня же родители и друзья приехать не могли, правда, телевизор, наверное, смотрели все.

— Выходит, с аутотренингом у вас все хорошо?

— Я всегда стараюсь внимательно подходить к матчу, чтобы раньше времени не перегореть.

— Смотрели фильм «Брат-2»?

— Раза три.

— В фильме есть сцена встречи Данилы Багрова с хоккеистом на тренировке...

— Этого хоккеиста, Дмитрия Громова, актер Александр Дьяченко играет. Мой хороший товарищ. В Америке познакомились.

— Так вот. Сцена оставляет ощущение, что в НХЛ гораздо сильнее давление на игрока, нежели в России. Спуску не дают. Подгоняют все время, ошибок не прощают...

— Там действительно спортсмен больше на виду. Его рассматривают словно под микроскопом, в два раза тщательнее. Ты не можешь, не имеешь права совершить ошибку. Люди будто только и ждут, чтобы зацепить тебя. К примеру, у нас в «Лос-Анджелесе» была автограф-сессия у зоопарка. Мы должны были приехать в семь часов вечера. Но на дороге произошла авария, все хоккеисты встали в пробку, добрались только через час. Сессию, по понятным причинам, укоротили, потому что завтра с утра тренировка. Нас не поняли. Те, кто не успел получить автограф, кричали: «Да пошли вы все! Мы теперь за „Анахайм“ болеть будем!»

— Кроме Дьяченко, общались в Лос-Анджелесе с другими россиянами?

— Да, мы встречались компаниями с земляками. Этот город не похож на Америку. Много русскоговорящих, есть русская кухня, спокойное население.

— В октябре 2014 года, после ареста, вас посещали мысли, что можете навсегда расстаться с Лос-Анджелесом, НХЛ, да и вообще с хоккеем?

— Нет. У меня было столько злости — спортивной и человеческой. Такая обида на всех, кто писал и говорил обо мне, не зная меня. Был стимул вернуться и доказать, что они рано хлопают в ладоши. И еще учтите: с самого начала мои адвокаты говорили, что я выйду играть завтра, послезавтра, через две недели. Я готовился ко льду, а не к тому, что все это затянется на многие месяцы.

— Вы были уверены, что выйдете на площадку, несмотря на бессрочную дисквалификацию?

— Да. Но в тот момент НХЛ ничего не сделала для меня. Руководство хотело, чтобы эта история лигу никак не затронула. Они сделали вид, будто ничего не произошло, и такого хоккеиста не было.

— А одноклубники? Насколько нам известно, они хоть и не комментировали ситуацию с полицейским расследованием, но сожалели о вашем отсутствии на площадке и в раздевалке...

— Профсоюз игроков всегда был на связи с моими адвокатами. Но что он может сделать?

— Западные профсоюзы известны своей влиятельностью...

— Это в том, что касается хоккея. А в суде они бессильны.

— А клуб?

— Я чувствовал поддержку. «Лос-Анджелес Кингз» имел право разорвать со мой контракт и дисквалифицировать, но не сделал этого и год платил мне зарплату, получается, просто так. Потом мне разрешили появляться в раздевалке, ребята ко мне хорошо относились. Все понимали, что происходит что-то ненормальное. И с генменеджером разговаривали. Он даже один раз выпустил меня на лед с остальными хоккеистами и заплатил за это огромный штраф. Я ему говорю: «Я ни в чем не виноват». Он улыбается: «Я все знаю, все окей».

— Друзья познаются в беде?

— Хоккейный мир, конечно, большой, команд много. Но если брать друзей, то их круг у меня очень маленький. Они как были со мной, так и остались.

— В период расследования вы, может, уже думали о переезде?

— Начнем с того, что я мог уехать в Россию 21 октября 2014-го, в день выхода из полицейского участка под залог. Спокойно взять вещи, купить билет и уехать из страны. Но я был уверен, что в ситуации разберутся, забудут и мы все продолжим жить дальше. Мы откровенно смеялись с адвокатами, когда газеты писали, что мне грозит девять лет.

— И все же в июле 2015-го вы заключили сделку со следствием, подписав соглашение о признании вины...

— История с этим соглашением такая. Дней за двадцать до последнего судебного заседания адвокаты мне говорят: «Есть вероятность сесть в тюрьму». Я их спрашиваю: «Вы пошутили? Когда смеяться — сейчас или позже?» Но чем ближе была дата, тем... Я не могу осуждать своих адвокатов, но они предупреждали о важных событиях и поворотах в самую последнюю секунду.

— Итак, перед вами открылась перспектива реального срока...

— Когда это стало ясно, адвокаты начали думать, как меня защитить иначе. Идем к прокурору, объясняем позицию, он в ответ: «Я тебе верю, но дело не могу закрыть, потому что ты хоккеист, у всех на виду. Все подумают, что тебя отпустили просто так». Спрашиваю, что меня ждет по сделке. Мне дают гарантию, что 90 дней, а за хорошее поведение — 45. Дальше — освобождение, все забыли, мне дают играть в хоккей.

— И вы юридически признаетесь...

— Да. Когда я получил гарантии, то пришел в суд и дал согласие. Вину фактически не признал, но сказал им, что спорить больше не хочу. Пусть делают что хотят для своей галочки. Меня переспросили, понимаю ли я последствия отказа от защиты. Я ответил утвердительно, дело закрыли, выписали мне обвинение, и 7 июля я пошел в тюрьму.

— С надеждой выйти к новому сезону?

— Да. Как раз успевал освободиться и выйти на лед к 17 сентября, поэтому и подписал соглашение. Если бы не успевал, не согласился бы.

— Где отбывали наказание?

— Все писали, что я жил в гостинице. На самом деле это вполне себе тюрьма, как по телевизору показывают, только не грязная, маленькая и платная. Очень дорогая — как в хорошем московском отеле пожить. Я еще вдвойне платил, чтобы одному жить, хотя одновременно со мной там пребывали всего пять человек — учитель и водители, пойманные пьяными.

— Что вы делали?

— В семь утра уходил, полноценно тренировался в зале, потом ехал в больницу на реабилитационные процедуры на ноге. В 19:00 возвращался в изолятор.

— Развлечения были?

— Электронные устройства не разрешались, телевизор не смотрел. Привез свои книги, а то все не до них было. Успел три романа Дэна Брауна на русском прочитать.

— Новый сезон в НХЛ начался без вас. Что случилось в сентябре?

— За неделю до освобождения мне говорят: у тебя еще с миграцией трудности. Я к адвокатам: что мне делать? Они предложили дополнительно посидеть две недели, пока постараются решить новую проблему. Дали мне 70 процентов гарантии. Меня это не устраивало. Более того, по иммиграционному суду я должен был выйти под залог спустя две недели после нового ареста (16 сентября), но на этом заседании суд посчитал, что я опасен для общества. Я спросил: а ничего, что уголовный суд не посчитал меня опасным? Я восемь месяцев с начала расследования и до тюремного заключения жил с женой, ребенком. Мы вместе путешествовали, тренировались. Ответили, что я неубедителен, и оставили в изоляторе. Через две минуты после этого решения я сказал: «Цирк окончен, бороться больше не хочу, не могу терять время» — и подписал добровольную депортацию. Я и так пропустил год в хоккее, ждать еще, не зная, сколько продлится эта история, уже не хотелось. Если бы я знал, что все это так затянется, уже в прошлом сезоне старался бы играть в России.

— Вы отрезали себе путь в Америку и НХЛ?

— Меня это интересует в последнюю очередь. США меня привлекали только хоккеем. Моя страна — Россия, я возвращался домой сразу после сезона. Можно мне туда поехать, нельзя — неинтересно сейчас.

— До вас доходили слова поддержки из России?

— Когда я вышел под залог, друзья меня засыпали вопросами и словами поддержки. Мой агент говорил, что ФХР готова всячески помогать. Сразу же прилетел представитель российской дипмиссии из Сан-Франциско, пообещал следить за расследованием. Что касается наших людей, то я не чувствовал поддержки. Для меня были откровением многие рассуждения.

— Когда вы еще были в Америке, думали о команде, в которой предпочтительнее играть в КХЛ?

— Нет. На протяжении всей изоляции я думал только о возвращении на лед НХЛ.

— Почему выбрали Петербург?

— После иммиграционного суда, когда я согласился на добровольную депортацию, меня посадили, в чем был, на самолет. Все мои вещи собирала жена за 24 часа. Когда приехал в Россию, агент сказал: есть четыре варианта. Мне была интересна не просто команда, которая имеет внушительных спонсоров, а та, в которой я могу расти, где бы на меня рассчитывали, команда с высокими задачами. Сезон в КХЛ заканчивается в феврале, а я не хочу заканчивать с хоккеем в феврале. Санкт-Петербург хороший город, команда чемпионская. Ребята многие знакомы. Играл с кем-то в Челябинске, в сборной. С половиной состава где-то да пересекался. Мне комфортно. Антона Бурдасова спрашивал о коллективе, об организации, получал информацию о том, что здесь структура приближена к НХЛ.

— То есть ваши слова о том, что в НХЛ играешь в хоккей и больше ни о чем не думаешь, применимы к топ-клубу КХЛ?

— Я потратил три с половиной года в АХЛ, чтобы добиться места в составе «Лос-Анджелеса». Я просто играл в хоккей. Сейчас обживаюсь, но все равно нужно чуть-чуть больше времени, чтобы ни о чем не думать. Сплю хорошо, тренируюсь, но все равно есть тревога: а что дальше? Перед первым выездом и не мог не думать о том, как будем добираться, в каких гостиницах остановимся, какие вещи повезем.

— Когда стало ясно, что СКА сделал вам предложение, сводки новостей были тревожными — переговоры с «Трактором», с НХЛ. Вам тоже было тревожно?

— Зачем только устроили такой шум? Все решалось одной встречей. Должно было решиться. Да, СКА не мог договориться с «Трактором», но самая большая загвоздка была из Америки. Не понимаю, чего они хотели. В итоге сделали себе только хуже. У «Лос-Анджелеса» была возможность сохранить права на меня, дать мне играть сразу же. Тогда в конце сезона что-то могло бы измениться. Но время шло, ответа не было. Руководству СКА не было никакого смысла подписывать меня на три-четыре месяца. В итоге я сказал, что разрываю контракт с «Лос-Анджелесом». Вся эта тягомотина шла из Америки.

— Нервничали, когда неприятности продолжились в России, или твердо знали, что все закончится хорошо и вас смогут заявить в КХЛ?

— Прошел год. Хороших новостей за это время почти не было. Все это так эмоционально измучило меня, что на все эти «да-нет-да-нет» не обращал внимания. Знал: все закончится хорошо. Хуже уже было некуда. Только если коньки на гвоздь повесить...

— Когда вы в последний раз видели снег до приезда в Петербург? В Сочи, наверное?

— В Сочи снега не было вообще. В Калифорнии видел его только по телевизору. На самом деле в четырех часах езды от Лос-Анджелеса есть горнолыжный курорт. Видел снег там. И когда мы ездили на матчи в Канаду, снега хватало. Только это все было мимолетно: самолет — автобус — стадион — гостиница. Возможностей выйти на улицу и погулять почти не было.

— От зимы отвыкли?

— Я из Челябинска! Люблю зиму и снег. Хотя за восемь лет в Америке отвык от такой погоды.

— Петербург и Лос-Анджелес — две разные вселенные?

— Все абсолютно разное. Даже сравнивать нечего.

— Стоит ли в России переходить на малые площадки?

— Несколько лет назад в России изменили зоны. Средняя зона стала меньше, а зоны защиты и нападения увеличились. Считаю, хоккей стал интереснее. Если говорить о ширине площадки, то она на руку техничным нападающим. На большой площадке защитнику тяжело их ловить на силовые приемы. Мне лично непросто играть против хороших форвардов на большой площадке. Если все уменьшится, будет больше столкновений. Нападающим придется быстрее думать и кататься.

— Обывателю интереснее смотреть матчи НХЛ — там все быстрее и динамичнее...

— Кому-то интересны быстрые передачи и столкновения, кому-то — когда нападающий выезжает из-за ворот и обыгрывает всех на своем пути. Есть плюсы и минусы для любого зрителя. Мне лично было бы удобнее, если бы уменьшили площадки, увеличили скорость игры и увеличили количество столкновений. Если игроки будут попадать под силовые приемы, им придется действовать быстрее и прогрессировать.

— А техника не уйдет?

— У кого-то уйдет, и очень быстро. Не потому, что он разучится играть, — просто он не захочет рисковать. Но посмотрите на Пашу Дацюка: как он крутил и вертел всех на широких площадках, так же продолжил крутить-вертеть на узких. Беги на него, не беги — он все видит и все знает.

все новости